Если «Дружок» был книгой огромной географии и нескольких эпох, то «Пыжма» гораздо камернее: несколько деревень, лес, река и один человек, который постепенно погружается в историю этого места. После «Дружка» вам сознательно хотелось написать настолько другую книгу?
Место, время и количество персонажей — это, скорее, инструменты на службе замысла. Для вопросов, над которыми мне хотелось подумать в «Пыжме», больше подошел такой камерный топос. А условный эпический размах «Дружка» определила случайно найденная историческая параллель: «меннониты-альтернативная служба». И после этого от широкой географии было не скрыться, персонажи сами повели меня своими дорогами.
Сегодня «русская хтонь» стала почти эстетическим жанром. «Пыжма» задается вопросом о том, что же это такое на самом деле, и за красивой заброшенностью обнаруживаются реальные бедность, одиночество и насилие. Насколько вам самой близко определение «русской хтони»? Хотели ли вы поспорить с ее романтизацией?
Отличный вопрос. В какой-то момент я поймала себя на увлечении подобной эстетикой, так что прекрасно понимаю, о чем вы говорите. Период повального увлечения национальной материальной культурой, как мне кажется, продолжается до сих пор. Все эти атмосферные фотографии в соцсетях, дорогая одежда на маркетплейсах в русском стиле: венцы, кокошники, косоворотки... Этого и раньше было в достатке, но теперь в медийном поле чаще мелькает русский колорит, овеянный мрачностью, упадком, заброшенностью. И это, как по мне, действительно красиво и загадочно. Но едва ли, как мне кажется, за этой очарованностью скрывается глубокое понимание культуры.
Наоборот, мы, как иностранцы, будто смотрим со стороны на родные избы, храмы, природу, экзотизируем их и даже боимся.
Вот мне и стало интересно подумать, откуда у нас взялся такой взгляд на, казалось бы, родное и знакомое. Мне пока кажется, что нет на самом деле никакой «русской хтони» за пределами пабликов с картинками и короткими видео. Есть наше незнание и непонимание того, как на самом деле живет наша страна. Хотя, конечно, едва ли эта эстетика возникла совсем уж на пустом месте, поэтому мне и необходим диалог с читателем. Очень хочется развивать эту мысль, обсуждать и думать вместе с вами.
Действие романа происходит в Поветлужье, и реальная история этого места заметно прорастает в сюжет. Почему именно этот край стал местом действия «Пыжмы»? Что вы нашли в нем такого, без чего эта книга не смогла бы появиться?
В тех краях жила моя бабушка, и я очень ярко помню свои детские впечатления от природы и людей. Места там очень своеобразные: рядом колония-поселение, вокруг — глухие леса, вечное бездорожье, потемневшие от времени основательные бревенчатые дома… Именно там я впервые увидела настоящее болото, дикую голубику, пихту и узнала имена и свойства других растений и трав, училась топить печь и баню по-черному, готовить щи из крапивы и ухаживать за козами. При этом исторически Ветлуга — это начало пути нашего леса по всей стране. В Самаре и Саратове можно найти дома, построенные из деревьев, которые когда-то выросли здесь. В стороне от крестьянских бунтов Ветлуга тоже не осталась. Так что, да: атмосфера, личный опыт и большая история тут для меня сошлись в одном русле.
С чего началась «Пыжма»: с места, атмосферы, семейной истории или образа героя?
«Пыжма» началась со снов. До того, как я поняла, о чем хочу говорить, долго, несколько лет мне навязчиво снился старый бабушкин дом. Будто стоит он заброшенный в полном беспорядке, а я приезжаю и начинаю его обустраивать. Тяжелые сны, мрачные, с постоянным ощущением, что я забыла о чем-то очень важном. И после пробуждения я, естественно, возвращалась мыслями в детство и реальные воспоминания о доме. Они и вытянули за собой замысел книги, а затем и ее сюжет.
Ваши книги отличаются большим вниманием к деталям и исторической достоверности. Как вы собирали материал для «Пыжмы» — и какие находки во время работы удивили вас саму?
Мы с супругом ездили волонтерами на археологические раскопки, и там нам довелось пообщаться лично с директором Нижегородского музея-заповедника Юрием Филипповым. Это именно он с единомышленниками пытался извлечь из песка то, что осталось от найденной на Ветлуге беляны. Пытался, но не смог: не хватило ресурсов и финансирования. А у меня сердце от этой истории разрывается. Только представьте: беляна — это грандиозное сооружение, огромный стометровый корабль. И каждую из них строили, чтобы вскоре разобрать по бревнышку. Беляна не должна была сохраниться, даже частично. А у нас она — вот, лежит, еще довольно крепкая, но мы не можем ее освободить и показать людям. Время идет, и ей оно не на пользу. Беляна — это подтверждение размаха инженерной смекалки наших предков. Вот уж чем точно можно гордиться и показывать всему миру. Но нет.
Один из самых необычных образов книги — ветлугазавр, и реальное ископаемое животное неожиданно оказывается гораздо уместнее привычной фольклорной нечисти. Как он попал в роман?
Я вообще люблю ящериц, всяких. А тут — целый местный динозавр. Если вам когда-нибудь доведется побывать в лесах на севере Нижегородской области, вы без труда поверите, что там может прятаться нечто подобное. Да и мне была нужна связующая ниточка между эпохами. Кто-то беспристрастный, но способный видеть и слышать. Так он и поселился в «Пыжме».
Противопоставление города и деревни, традиций и современности — один из устойчивых литературных сюжетов. Что вам хотелось увидеть в этом конфликте по-новому в «Пыжме»?
В моем случае это скорее конфликт условного «народа» и условной «интеллигенции», и даже не столько сам конфликт, сколько вопрос: а почему он вообще до сих пор возможен? Казалось бы, советское прошлое должно было всех уравнять, в плане того же уровня образования; была индустриализация, перемешивающая деревенское население с городским, и так далее. Но когда в стране происходят какие-либо значимые события, часть из нас удивляется: «А почему так? Мы же этого не выбирали!».
Такие вопросы снова обнажают огромный разрыв в обществе, непонимание и незнание друг друга. Откуда это берется? Можно ли это как-то избыть и нужно ли? Вот о чем хотелось бы подумать.
В «Пыжме» наследство — это не только дом и материальные вещи, но и семейная память, старые обиды, страхи и незаконченные истории. Что вам было интереснее исследовать: то, что человек получает от прошлого, или то, от чего ему приходится освобождаться?
Интересна память как таковая. Частная память — наши маленькие воспоминания — и то, как они соотносятся с памятью исторической. То, как формируется эта самая большая народная память, как она меняется от поколения к поколению. Сейчас я как раз работаю над книгой, память в которой — главный двигатель сюжета и центральная тема. Очень хочется рассмотреть поближе социальные механизмы, которые помогают нам что-то крепко помнить, а что-то быстро забывать.
Главный герой, Фадеев, в начале романа очень чувствителен к тому, что значит быть мужчиной — сильным, самостоятельным, способным работать руками, не похожим на отца. Но постепенно это представление трансформируется, смещаясь больше в сторону заботы, нежели силы. Можно ли таким образом читать «Пыжму» как разговор о мужественности в современном мире?
Неожиданный вопрос. Честно говоря, создавая Фадеева, я ни о чем подобном не думала. Тема противостояния насилию, к которой я обращалась в «Дружке», в «Пыжме», как мне кажется, почти не обозначена. Но, видимо, отдельные отблески в характере героя остались. Кажется, это неплохо. Рада, если персонаж действительно транслирует такую мысль, она мне близка.
И, наконец, что бы вам хотелось сказать человеку, который впервые берет в руки «Пыжму»? С каким ощущением вам бы хотелось оставить читателя?
Очень хочется диалога. На многие из вопросов, которые я постаралась обозначить в книге, железных ответов у меня нет. Есть догадки и мои собственные выдумки, есть тревога и неподдельный интерес. Давайте думать вместе, спорить или соглашаться, слушать и пытаться понять.
Читайте также:
- «Я не выбираю истории, это они выбирают меня». Интервью с писательницей Ириной Лейк
- «Обожаю события, за которыми скрывается целая вселенная судеб». Интервью с Максимом Мацелем
- «Восстание декабристов породило удивительно долгое эхо в культуре». Интервью с Анджеем Иконниковым-Галицким
- «Мы написали не утопию. Мы написали образ мира, в каком хотелось бы жить». Интервью с Вячеславом Рыбаковым
