Джош был рассеянным и ранимым человеком, жил от зарплаты до зарплаты, пытаясь пробиться как музыкант. Зарабатывал он разными способами: двадцать часов в неделю сидел с двумя маленькими близнецами, помогал в кейтеринговой компании на особо крупных мероприятиях, где требовался дополнительный персонал, а когда заканчивались деньги, подрабатывал удаленно в кол-центре. В совместно снятой квартире вместе с Джошем жили еще шесть человек. Его спальню от общей гостиной отделяли фанерная стенка и занавеска.
Самолет прибыл поздно вечером в пятницу. Элиот припарковался и зашел в терминал с единственной целью — увидеть, как его сын спускается по эскалатору. Терминал был почти пуст, багажные ленты замерли под яркими лампами.
Когда Джош появился в поле зрения, он оживленно беседовал с другим пассажиром. Сын выглядел моложе своих тридцати отчасти из-за длинных волос и небрежного стиля в одежде, отчасти благодаря очень честному и серьезному выражению лица. Его собеседником был бизнесмен средних лет, их легко можно было принять за отца и сына.
Заметив Элиота, Джош быстро хлопнул бизнесмена по плечу и сбежал вниз по эскалатору:
— Папа!
Джош кинулся к Элиоту и крепко обнял его. От сына пахло картофелем фри и мятным мылом доктора Броннера, которое он начал использовать в огромном количестве еще подростком. Отстранившись, Джош внимательно посмотрел на отца:
— Ты как?
— Все нормально, — ответил Элиот, но Джош был убежден, что отец страдает.
Несколько дней назад, узнав по телефону о желании Клэр, Джош сначала остолбенел, а потом разозлился. Элиот тут же принялся его успокаивать — с ним все в порядке, с мамой все в порядке, все будет хорошо, — но, судя по всему, Джош до сих пор не оправился от потрясения и, пока они шли к выходу, то и дело бросал на отца быстрые, тревожные взгляды.
— Не понимаю, — возмущался он, когда они сели в машину, — почему ты не злишься? И почему бы тебе просто не сказать «нет»?
Первый всплеск эмоций в ответ на просьбу Клэр сменился у Элиота странным, пря мо-таки стоическим спокойствием, а может быть, просто оцепенением. Его возмущение угасло, утихла и душевная боль. Он еще ничего не решил, но больше не воспринимал план Клэр как личное оскорбление. В свое время она преподала ему один урок: ты чувствуешь себя уязвленным, только если думаешь, что заслужил это.
А он знал, что не заслужил.
Элиот бросил взгляд на Джоша: на лице отражается волнение, поза напряженная.
— На самом деле это ничего не меняет, — сказал Элиот.
Джош изумленно уставился на него:
— Это все меняет! Сказано: «Пока смерть не разлучит вас», а не «Пока смерть или назойливые подружки не разлучат вас».
Элиот похлопал Джоша по колену:
— Она же не развода хочет. Ее просьба не означает, что она не любит меня или думает, что я не люблю ее. Нет, ну правда. Смотри: если бы в любой другой момент нашего брака она захотела провести несколько недель с подругами, разве я стал бы из-за этого расстраиваться?
— Пап, ей осталось несколько месяцев!
— Джошуа... — (Джош посмотрел на Элиота.) — Сынок, счет идет на недели.
Джош отвернулся и уставился в окно. У Клэр был очень тяжелый день: сильнейшее головокружение и мучительные боли. В середине дня Элиот дал ей двойную дозу обезболивающего, но этого не хватило. По привычке он позвонил врачу паллиативной службы и несколько часов ждал ответного звонка. И только потом вспомнил, что в таких случаях можно звонить в хоспис. Что для этого хоспис и существует.
— Эбби поговорит с мамой, — заявил Джош.
Услышав новость, Эбби безумно расстроилась и все твердила Элиоту, что Клэр просто не могла такого сказать: «Это же оскорбительно!» Но когда он поднес телефон к Клэр и включил громкую связь, Эбби говорила мягко. Она предложила разные полумеры: чтобы Холли и Мишель иногда ночевали в доме или чтобы Элиот уехал на недельку. Например, навестить внуков, они были бы счастливы! После звонка Клэр долго плакала в своей комнате, а Элиот понял, что ему нужно поторопиться с решением хотя бы для того, чтобы избавить жену от таких разговоров.
— Они уже поговорили, — сказал Элиот.
— Нет, еще раз. В эти выходные. Эбби позвонит, пока я здесь.
— Пусть все идет своим чередом.
— Мы это делаем, потому что вы нам небезразличны! — воскликнул Джош. — Неужели ты не понимаешь?
Когда они приехали, Клэр спала, но в доме горел свет, даже наверху, а это означало, что она поднималась на второй этаж, в комнату Джоша, хотя сейчас ей это было очень трудно. На его подушке лежала шоколадная конфета «Херши киссес». Клэр оставляла такую детям, если у них был тяжелый день, или они сдали экзамен на отлично, или вернулись из летнего лагеря.
— Черт! — пробормотал Джош, и его глаза наполнились слезами.
— Ей, наверное, уже несколько десятков лет, — улыбнулся Элиот.
Но на кухне, между корзиночкой с разными мелочами и вспенивателем молока, лежал новый пакет с такими конфетами. Элиот догадался, что Клэр послала Холли сигнал SOS и та сбегала в магазин.
Утром Джош прилег рядом с Клэр и рассказал ей о своем последнем выступлении — три вечера в баре в Уикер-парке. В его фолк-песнях чувствовалось влияние Джони Митчелл, которую обожала Клэр и под которую прошло детство Джоша. Он спел матери свою новую песню, и Клэр рассмешила его, заметив, что это скорее воук, чем фолк. Клэр была единственным человеком на свете, который мог сказать ему такое.
Он захотел на ланч что-нибудь из ресторана «У Луи», так что Элиот съездил в Нью-Хейвен и купил бургеры. Бургеры у них совершенно не подходили для того, чтобы брать их навынос: уже через несколько минут тосты, которые они использовали вместо булочек, размокали, но для Джоша в этом и заключалась их особая прелесть.
Клэр встала, и они втроем уселись за стол на кухне. Как в тот год, когда Эбби уехала в колледж и Джош впервые в жизни остался единственным ребенком в доме. Клэр всегда считала, что в отсутствие сестры он расцвел, по-настоящему раскрылся: стал больше говорить за обедом, смелее высказывал свое мнение о чем бы то ни было.
— Мам, не хочу показаться засранцем, но куда вообще папе идти? Если ты решишь осуществить свой план?
Была одна идея: Элиот переедет в дом Холли. Там есть удобная комната для гостей, или, если он захочет, Холли с радостью освободит для него шкаф в своей спальне. Из дома открывался вид на пруд. Разве не здорово? Особенно когда наступит лето.
— Пожалуйста, не надо. Я не хочу это обсуждать. — Клэр улыбнулась и дотронулась до руки Джоша. — Хорошо, мой сладкий? Можно, я просто порадуюсь, что мой мальчик здесь? — Она взглянула на Элиота. — Что оба моих мальчика здесь?
Элиот почувствовал облегчение. Может, она передумала. Или передумывает. Он подозревал, что это все случилось из-за помрачения сознания. Из-за поражений мозга. От ужаса и отчаяния. Она еще может взять свои слова назад. Он был готов сделать вид, что ничего не было, что его жена, с которой он прожил тридцать пять лет, не просила его уйти и дать ей умереть на руках у других.
Она поднялась и потянулась к ходункам.
— Я сейчас, — сказала Клэр, медленно выходя из кухни, и Джош бросил на отца обеспокоенный взгляд.
— В туалет, скорее всего, — объяснил Элиот. — Вообще-то, она спит бóльшую часть дня. В это время мама редко на ногах.
Джош опустил голову. За последние восемь лет ему досталось, ведь начиная с двадцати его жизнь в каком-то смысле шла под знаком болезни матери. Клэр поставили диагноз сразу после того, как он окончил колледж. Она прошла плановую маммографию, которую чуть было не отменила. Они поехали в Чикаго на выпускной Джоша. Он хотел сходить в крутой ресторан в районе Ривер-Норт, столик нужно было зарезервировать на их сайте за четыре недели, ровно в девять утра. Меню изобиловало блюдами французско-вьетнамской кухни, а шеф-повар, восходящая звезда кулинарного мира, славился своими спринг-роллами с фуа-гра. Джош, слишком неорганизованный, не смог забронировать столик, но его приятель забронировал места для своей семьи, а потом его родители решили ехать домой в Сиэтл на день раньше, чем планировали. Парень спросил Джоша, не хочет ли он забрать бронь себе, и Джош преподнес это Элиоту и Клэр в знак благодарности за то, что они отправили его в колледж. Им пришлось бы отложить отъезд, но почему бы и нет? У Клэр была назначена маммография, но ведь врач разрешил проходить обследование раз в три года. Ничего страшного не случится, если пройти обследование в конце лета. Потом родители того парня передумали уезжать, предложение испарилось, и Клэр вернулась домой как раз вовремя. Спасенная спринг-роллами с фуа-гра, как она шутила, когда еще казалось, что ее можно спасти.
— Сынок, — тихонько позвал Элиот.
Джош поднял голову, на мгновение позволив отцу увидеть боль в его глазах.
— А как с пандусом? — спросил Джош, засунул в рот последний кусок бургера и встал из-за стола.
Он вышел на террасу, Элиот последовал за ним.
— Ничего сложного, — ответил Элиот. — Начинаем здесь, ведем к заднему краю, делаем поворот и заканчиваем вон там.
— Я могу тебе помочь.
— О, я бы нанял рабочих, но не уверен, что в этом есть смысл. Не знаю, сколько раз мы бы им воспользовались.
— Папа, если мама собирается умирать дома... Ты действительно хочешь, чтобы она была заперта в четырех стенах? Вдруг ей захочется выйти? Даже если это будет хотя бы один день... Прекрасный летний день в июне или июле. Как замечательно прогуляться вокруг квартала!
Элиот покраснел:
— Я не собирался держать ее в заточении. Я думал, что буду выносить кресло, а потом переносить ее.
— Извини, — смешался Джош. — Просто...
— Просто мы хотим сделать все как можно лучше, даже если в долгосрочной перспективе эффект покажется незначительным...
Джош кивнул, и Элиоту не пришлось договаривать: незначительным по сравнению с огромным фактом ее смерти.
Похоже, что-то подобное пришло в голову и Клэр. Элиот сказал ей, что Эбби вечером хочет поговорить по «Зуму». Клэр вспыхнула и заявила, что все это, насчет Холли и Мишель, не важно, не имеет значения, ведь очевидно, что Элиот никуда не уйдет.
— Прости меня, — сказала она. — Ты, наверное, подумал, что я умом тронулась.
Элиот испытал огромное облегчение, но сделал над собой усилие и покачал головой: нет, ничего подобного. Утром, размышляя о предстоящем разговоре с Эбби, он вспомнил ссору с Клэр, когда дети были еще подростками. Клэр тогда изводила себя из-за поездки, которую хотела предпринять Эбби: отправиться на машине во Флориду с двумя подругами. Ни одной из них еще не было восемнадцати. Элиот отнесся к этому спокойно: Эбби ответственная, она будет звонить им через каждые три, или шесть, или двенадцать часов, в зависимости от того, как они скажут ей. По пути ей было где остановиться. Но Клэр разрывалась от сомнений. Сегодня она соглашалась отпустить дочь, а завтра — отказывалась; по правде говоря, Клэр была в ужасном состоянии. В конце концов ее нерешительность стала раздражать Элиота, и он позволил себе показать свое раздражение.
Она резко ответила, что он просто холодный человек, раз не понимает ее внутренней борьбы. Клэр знала, что все будет хорошо, что это даже полезно для Эбби, и все-таки инстинктивно сопротивлялась, боялась тревоги, которую будет испытывать во время этой поездки. Да, он холодный, деревянный, безучастный. Это были едва ли не самые страшные ее слова за всю их совместную жизнь — свидетельство такого глубокого отчуждения, что само воспоминание мешало ему теперь выказать и намек на раздражение.
— Ничего подобного, — возразил он и добавил: — Сердцу не прикажешь.
Чем заслужил ее улыбку.
Лицо Эбби было ярко освещено, а фон казался почти черным — ее настройки для видео явно не подходили для ночной съемки. Сначала в кадре вместе с ней были дети, они возбужденно кричали и махали руками, не желая идти спать. Потом осталась одна Эбби. Она объяснила, почему идея Клэр нецелесообразна с медицинской точки зрения. И не просто нецелесообразна, а нежелательна. Контактным лицом всегда был Элиот. Так должно оставаться и дальше.
Они говорили по «Зуму» уже пять минут, но Клэр так и не обмолвилась о том, что сказала Элиоту сегодня, никак не намекнула, что собирается отказаться от своего плана. Элиот нервничал, гадая, что же будет. Она ждет подходящего момента, чтобы дать задний ход, или их сегодняшний разговор был лишь мимолетным сомнением, а не переменой решения? Глядя на уставшее лицо Эбби, он больше всего на свете хотел, чтобы дочь сейчас была здесь, с ним, Клэр и Джошем, чтобы они четверо были все вместе. Эти двое взрослых и в то же время совсем не взрослых детей сейчас напоминали себя в подростковом возрасте или даже в детсадовском. Клэр позволила бы им взять верх. Живи они здесь, она была бы матерью, исключительно матерью. Они подавили бы ее своим детским эгоцентризмом, и от желания заменить Элиота подругами не осталось бы и следа.
Клэр кашлянула, и Элиот легонько похлопал ее по спине. Нет, он не должен хотеть, чтобы она была не самой собой, а кем-то другим. И чтобы кто-то подавлял ее.
— Я вижу, что вы пытаетесь переубедить меня. Но это не мне решать.
Элиот был раздавлен. Он сидел неподвижно, почти не дыша. Она не отказывалась от своей просьбы. Она настаивала на своем.
— Я хочу того, чего хочу, — продолжала Клэр. — Я могла бы соврать, что передумала, но что это даст? Солгать в конце жизни? Нет, этого я не хочу. Мне кажется, вы тоже. Потом, оглядываясь назад, вы бы чувствовали себя очень плохо. — Она повернулась к Элиоту. — Понимаешь?
Он заставил себя кивнуть. Примерно через сутки после того, как Клэр впервые поделилась с ним своим желанием, — сутки, за которые шок сменился глубоким горем, сутки, наполненные множеством мелких дел по дому и уходом за больной, — она подошла к нему, сидящему в полной прострации перед телевизором:
— Можно задать тебе вопрос? — Лицо землистое, под глазами круги. — Ты сильно злишься?
Элиот ответил, что не злится, и не соврал. Он был расстроен, сбит с толку, смущен, но не зол.
А еще ему не давал покоя один вопрос, который он должен был задать уже давно. Ответ был очевиден, и все-таки следовало спросить, раз он сомневался...
— Я должен был спросить об этом раньше, но... я смогу навещать тебя?
И Клэр разрыдалась, не в силах вынести мысль о том, какую брешь она пробила в его уверенности в себе.
Теперь, сидя между Джошем и Клэр и глядя на лицо Эбби на экране ноутбука, Элиот понял, что время пришло. В груди жгло. Он жестом дал понять, что хочет что-то сказать. Джош рядом с ним напрягся, Эбби придвинулась ближе к экрану.
— Послушайте. Я принял решение. Я сделаю так, как хочет ваша мама. Чего бы она ни хотела. — Он повернулся к Клэр и коснулся ладонью ее щеки. — Правда, любимая, все, что угодно.
Он высказывал ей самое личное, самое сокровенное прямо при детях. Он знал, что в следующие недели или месяцы не сможет говорить с ней так, как хочется, так, как они всегда говорили, когда оставались наедине.
Он снова повернулся к экрану, пристально посмотрел на Эбби, сжал колено Джоша и сказал:
— Я буду в пяти минутах ходьбы отсюда. В каком-то смысле я буду здесь, я уверен. И вы, дети, тоже. Не стоит раздувать из этого проблему.


