ГЛАВА 8
Пятница, 25 января 1850 года
Первое, что шокирует Эли, — снег. Она знала, что будет холодно: Элизабет предупреждала насчет мини ледникового периода в начале XIX века. И хотя к 1850 году он уже закончился, тогдашние зимы все равно были гораздо суровее современных. Но Эли все равно оказывается не готова к пронизывающему холоду и густому воздуху. Любое движение дается с большим трудом — и дело даже не в одежде, которую носили сто семьдесят три года назад. Прошлой ночью, раскладывая вещи, Эли думала, не надеть ли под ботинки лыжные носки: с возрастом ноги мерзнут все сильнее. В итоге решила все-таки соблюсти историческую достоверность, так что теперь ее ноги в шерстяных чулках превратились в ледышки.
Но снег создает еще одну проблему. Эли нужно отметить точку входа специальной краской, невидимой невооруженным глазом. Как это сделать, когда ты по щиколотку в слякоти? Она осматривается. Это дается непросто. Капор сужает боковое поле зрения, словно шоры у лошади. Впрочем, это и к лучшему: голове не слишком холодно — волосы, собранные в пучок, помогают удерживать тепло. На улице тихо, а мягкий свет подсказывает, что наступил полдень. Тротуары белые, серая дорога в пятнах конского навоза изрезана колеями. По другую сторону идет мужчина в цилиндре. Эли охватывает трепет — настоящий цилиндр! Неужели она действительно оказалась в мире Диккенса и Элиот? Видит ли прохожий Эли? Мужчина не замечает ее. Он опирается на трость, голова наклонена против ветра. Или Эли просто недостойна его внимания? «Платье и жакет приличные, — говорила Дульси, — но не настолько модные, чтобы притягивать взгляд». Эли крепче кутает плечи, но шаль не заменяет ей теплый анорак от «Норт фейс».
Вихрь снега мешает ориентироваться в пространстве. Вихрь и легкое головокружение. Она стоит на месте, пытаясь успокоить дыхание, но корсет сдавливает грудь, словно железные обручи. Проезжающая мимо конная повозка окатывает ее слякотью. Где это принято, так обращаться с леди? — возмущается про себя Эли. Но леди ли она?
Незаметно Эли ковыряет ногой снег, пока не обнажается часть каменной плиты, почти современной на вид. Из меховой муфты — единственного предмета гардероба, который ей нравится, ведь он удерживает тепло внутри перчаток, — Эли достает баллончик и опрыскивает участок вокруг кожаных ботинок. Сработает ли? «Возвращайся к точке входа ровно через час, — велела Джонс, — и я отправлю тебя домой». Но будут ли ее новые часы — необычный для женщины аксессуар по меркам девятнадцатого века — так же точны, как четырнадцатый айфон Джонс?
В первый раз, когда Эли и Джон проходили через врата, технологии отказали: время пошло вспять, и экраны телефонов погасли. Нужно вернуться на место хотя бы за пять минут до назначенного срока. Но и стоять здесь вечно Эли не собирается. Медленно она движется вперед, рукой прижимая шаль к капору и лицу.
— Извините, мэм! — отскакивает от нее мальчик-рассыльный в фуражке.
Люди ее видят. Эли в 1850 году! Она видит, и ее видят. Более того, мальчик посчитал ее достаточно респектабельной, чтобы назвать «мэм». Сказал он это на чистом кокни, а значит, Эли действительно в Лондоне. Ей нужно быть на Хоук-стрит, недалеко от Бетнал-Грин, в доме Каина Темплтона, где произошло первое убийство. Элизабет показывала ей эту улицу на карте XIX века. Улица выглядела удивительно знакомой: тот же ряд домов по одной стороне, хоть другая в наши дни и обросла фастфудами и многоэтажками. Но, стоя посреди дороги, как Эли несколько минут назад, легко представить улицу в ее викторианском, первоначальном виде. Эли ищет табличку с номером дома — а были ли тогда таблички? — и замечает надпись, выбитую на куске латуни: «Хоук-стрит, 44». Браво, Джонс!
Эли задирает юбки, чтобы подняться по ступеням к парадной двери. Она даже не представляла, какой тяжелой становится ткань от влаги. Ходьба в четырех подъюбниках — все равно что многочасовая тренировка в спортзале. Нужно рассказать об этом Финну. Надо бы, да нельзя.
Эли тянется к дверному молотку в форме грифона, но, к ее изумлению, дверь распахивается сама. Неужели это одно из тех почти сверхъестественных явлений, которые, по словам Джонс, сопровождают путешествия во времени? «Ты почувствуешь, что надо сделать и зачем, — говорила она в первый раз. — Божественное всеведение. Считай это улучшенной версией дежавю. Ведь все уже происходило раньше».
Эли оказывается в прихожей, темной, с деревянной отделкой и запахом пчелиного воска, смешанным с чем-то более резким и даже зловещим. Приятно спрятаться от ветра, но внутри температура ничуть не выше, чем снаружи. Где-то тикают часы — «стрела времени», как назвала бы их Джонс. Эли поднимается по лестнице. Всеведение тут ни при чем, ей просто ясно, что нужно двигаться вверх. «Мастерская в мансарде в доме моего прадеда, — объяснял Айзек. — Говорят, там все и произошло».
На первой площадке Эли спотыкается о юбки и едва не падает.
— Еще один экспонат для коллекции, — раздается мужской голос.
Голос звучит близко, но, обернувшись, Эли видит лишь тьму. Она что, ослепла? Нет, это опять злосчастный капор. К тому моменту, как она осторожно разворачивается, придерживая юбки, лестница успевает опустеть.
Охваченная легким испугом, Эли продолжает подниматься. Головокружение усиливается, и она вспоминает, как стремительно взлетела на лифте к квартире Айзека Темплтона. Неужели это произошло всего две с половиной недели назад? Но там был современный жилой дом, а это викторианский таунхаус. Сколько здесь в теории этажей? Эли медленно шагает, порой наступая на подолы подъюбников. Наконец она оказывается перед дверью, отличающейся от всех остальных: исцарапанной, в пятнах краски, с вмятиной внизу, словно ее пытались выбить. Здесь запах окреп, а с этажа ниже доносятся звуки пианино: кто-то играет тревожную хроматическую гамму октавами вверх-вниз.
Эли берется за ручку, дверь открывается. Сначала она видит лишь мансарду с круглым окном, очерчивающим белое небо. Потом ее взгляд мечется между мольбертом, кушеткой и женщиной, лежащей на полу, вокруг головы которой медленно свертывается лужа крови.
— Прикройте ей лицо. Глаза мои ослепли. Скончалась дева юной*, — слышится голос.
Этих слов хватает, чтобы Эли пришла в себя. Если ей что и ненавистно, так это когда мужчина цитирует с важным видом. Хьюго делал так постоянно.
— Возможно, полезнее будет позвать доктора, — вмешивается Эли.
— Помочь ей не в его власти, — отвечает мужчина.
Он выше Айзека Темплтона и гораздо крепче, с темными усами и тронутой сединой шевелюрой, но семейное сходство отрицать невозможно. Выражение его лица раздражало бы ее куда сильнее любви к цитированию, если бы не очевидное: на нее смотрит человек, живущий в 1850 году. И каким бы ни был этот взгляд, непохоже, что Эли приняли за привидение.
— Вы Каин Темплтон?
— К вашим услугам, — изящно кланяется он. — А вы кто будете?
— Элисон Доусон, — представляется Эли, хотя следовало бы начать с «миссис». Это ее первый разговор за пределами врат. В голове всплывает строчка из Хартии: «Не вступай в контакт».
— Как мило, — тихо произносит Темплтон.
— Не вижу ничего милого. — Эли указывает на женщину. — Что с ней случилось?
Темплтон прав: бедняжке уже нельзя помочь. Эли не раз сталкивалась с жестокими преступлениями во время службы в полиции, но это происшествие все еще шокирует ее, хоть оно и случилось задолго до ее рождения — сто двадцать два года назад.
— Похоже, кто-то ударил ее тяжелым предметом по голове.
— Этот «кто-то» — вы?
— Жаль вас разочаровывать, — произносит Темплтон чуть ли не с насмешкой, — но я невиновен. По крайней мере, в этом преступлении.
— Вы знаете эту женщину?
— Вы правильно подметили, благородной леди она не была. Ее звали Этти Моран. Она работает — то есть работала натурщицей.
— А вы ее художник?
Темплтон снова отвечает с оттенком веселья:
— Увы, нет. Обитатель этой мастерской — и, полагаю, виновник сего злодеяния — некто по имени Томас Крик.
— Вам известно, где он?
— Нет, но эта информация бы мне не помешала. Крик уже которую неделю не платит за жилье. Я как раз пришел обсудить с ним этот вопрос. Сказано небрежно, но Эли улавливает нотку угрозы. Она бы точно не хотела оказаться на месте этого Томаса.
— Значит, дом принадлежит вам?
— Да. Я в некотором роде коллекционер художников.
Коллекционер. Только сейчас Эли замечает, что гаммы смолкли и дом погрузился в тишину.
Примечания
*Отрывок из пьесы Джона Уэбстера «Герцогиня Мальфи».
Читайте также:
- 13 книг о путешествиях во времени
- Темная и светлая академия: как любовь к знаниям превратилась в литературный жанр
- «Немецкий ответ "Декстеру"»: как Карстен Дюсс иронизирует над культом селф-хелпа
- Между джазом и трагедией. Взлеты и падения Фрэнсиса Скотта Фицджеральда
