5
Ринальдо дельи Альбицци
— Наконец-то старик отдал богу душу, Медичи теперь не скоро оправятся.
Ринальдо дельи Альбицци ликовал. В нарядном фарсетто* из зеленой парчи и кальцабраке** того же цвета он сидел в трактире небольшого постоялого двора. Палла Строцци поглядывал на него искоса:
— К чему это ты ведешь? Полагаешь, сейчас самое время нанести удар по этим проклятым ростовщикам?
Ринальдо, словно не слыша вопроса, поправил каштановые кудри. Снял кожаные перчатки и бросил их на деревянный стол. Он не сводил хищно блестевших глаз с приближавшейся к ним прекрасной трактирщицы. Так и не удостоив ответом Паллу. Ринальдо нравилось заставлять ждать. Таков был его излюбленный способ подчеркнуть существовавшее меж ними, несмотря ни на что, различие. Семья Строцци влиятельная, слов нет, однако не настолько, как Альбицци. Да и сам Палла — всего лишь жалкий гуманист, бумагомаратель, пусть и не без способностей, однако совершенно никчемный. Дабы чего-то достичь, требовались напор и жажда крови, — а он напрочь лишен и того и другого.
— Принеси-ка нам ногу ягненка, — обратился он к прекрасной трактирщице, — а еще хлеба и красного вина. Да поторопись — голодны мы после сражений изнурительных.
Пока женщина, шурша подолом юбки, шла на кухню, Ринальдо нет-нет да и поглядывал на нее. Открытое лицо, длинные черные волосы, карие глаза с золотистыми крапинками. Что-то неуловимое в ее формах будоражило ему кровь.
— Забавно видеть, как ты похваляешься воинскими подвигами, когда мы и пальцем не пошевелили... Полагаю, это составляет часть твоего сомнительного способа сражать наповал простолюдинок, — заметил Палла Строцци, в голосе которого звучали обиженные нотки. Он не выносил эту манеру Альбицци не отвечать. А случалось такое чаще, чем ему бы того хотелось.
Вместо ответа Ринальдо улыбнулся.
Перевел взгляд на сидящего напротив Паллу.
— Мой славный Палла, — заговорил он, — начну издалека. Разве Совет Десяти*** не поручил нам встать во главе войска в походе на Вольтерру, дабы подавить восстание, и разве не наладилось все без нашего вмешательства? Ведь ты же видел ее — голову Джусто Ландини, насаженную на кол! И помнишь, что подвигло Джусто восстать против Флоренции, разве нет?
— Еще бы! — воскликнул Строцци. — Все из-за новых налогов, взимаемых по Кадастру.
— Предложенному кем?.. — подначивал Ринальдо дельи Альбицци.
— Джованни де Медичи.
— Именно.
— Однако расплата за неслыханную дерзость пришла Джусто от его же сограждан. Арколано со своими приспешниками отрубили ему голову.
— Позволю себе добавить, что таким образом, как верно ты подметил, они избавили от грязной работы нас. Совесть наша чиста, как майское небо в ясный день, и к тому же мы увенчаны славой, потому как вернули Вольтерру под надежное крыло Флоренции.
— Даже не шевельнув пальцем, — заключил Палла Строцци.
— Точней не скажешь. Идем дальше, — продолжил Ринальдо. — Не секрет, что Никколо Фортебраччо прозябает в Фучеккьо, — сие так же верно, как и то, что именно Джованни Медичи более остальных во Флоренции ратовал за мир, и сей факт привел к тому, что Никколо оказался не у дел. Тебе есть что возразить?
— Я же не безумец, — раздраженно отозвался Строцци, — однако не надо со мной играть, Альбицци.
— Я и не думаю, ты сам скоро все поймешь. Итак: то, что восставшую Вольтерру благодаря хитроумно разыгранному мессером Арколано плану вернули Флоренции, obtorto collo****, сомнений не вызывает.
— Если убийство Джусто Ландини позволительно именовать хитроумно разыгранным планом.
Ринальдо раздраженно отмахнулся. Он не выносил притворного правдолюбия Паллы — к чему подчеркивать столь незначительные детали?
— Глупости, — возразил он, — вряд ли мы вправе рассчитывать, что Флоренция станет нашей, если даже крови не готовы пролить.
— Ну за этим-то дело не станет, Альбицци, я лишь предпочитаю называть вещи своими именами. — Палла прекрасно понимал, что, настаивая на своем, выведет собеседника из себя, и делал это намеренно. В конце концов, разве он не ровня Ринальдо: ни в чем ему не уступает.
— Друг мой, давай не вдаваться в излишние тонкости. Прибереги свои уловки для других. Вернемся к нашим делам: Никколо Фортебраччо только и ждет повода, дабы вновь начать опустошать города и насиловать женщин...
— И как с ним не согласиться? — прервал его Палла, пожирая глазами прекрасную трактирщицу, которая принесла ароматный хлеб, кувшин черного, как смертный грех, вина и два деревянных кубка. Она наклонилась над столом, и глубокий вырез ее простого платья открыл взору собеседников белоснежную упругую грудь. Палла даже щелкнул языком — так, словно отведал изысканнейшее лакомство.
Женщина, казалось, не обратила на это внимания и, провожаемая взглядом Строцци, вернулась на кухню.
— Ты бы не за трактирщицами волочился, а слушал меня да не прерывал, старый греховодник, — не преминул упрекнуть его Альбицци. — Вижу, и ты разделяешь неуемные аппетиты Фортебраччо, однако речь сейчас не о том!
— А о чем, ради всего святого? — спросил, разливая вино, Строцци и тут же осушил свой бокал, ощутив, как живительный нектар приятным теплом разливается по телу.
— О том, что хочу тебе втолковать: славно бы развязать войну. Только втянув город в очередное кровавое противостояние, мы ввергнем его в полный хаос, а значит, и без труда станем в нем хозяевами.
— Ты так в самом деле считаешь? — Лицо Паллы выражало недоумение, и потому он засыпал Ринальдо вопросами. — В самом деле уверен, что подобная стратегия наилучшая? Правильно ли я понял: ты намереваешься вступить в тайный сговор с Фортебраччо и, воспользовавшись обидой, которую он затаил против жителей Флоренции, подвигнуть его на войну с Республикой, а потом благодаря, если можно так выразиться, пролитой им крови и посеянному ужасу завладеть городом?
— Ну да, замысел мой таков, к тому же и война, в общем-то, ненастоящая. Поубивает Фортебраччо мелких людишек, глядишь, под горячую руку и Козимо со всем семейством подвернется, и вот тогда вступим мы: остановим грабежи и убийства — таков ведь уговор — и с легкостью, не замарав рук, захватим власть. Ты так не считаешь?
Палла покачал головой.
— Совсем меня не убедил, — произнес неуверенно. — Не лучше ли подождать более подходящего случая? Ты ведь знаешь, что Никколо да Уццано дружен с Медичи, и коли придет на помощь Козимо, одолеть его и завладеть городом будет не так просто, как ты говоришь.
— И что ты тогда предлагаешь?! — взорвался Альбицци. — Джованни де Медичи умер, его состояние и бразды правления семейными делами перейдут в руки сыновей. Лоренцо предсказуем, Козимо же не так прост. Он не раз доказывал свое умение достойно выходить из сложных ситуаций. Купол главного собора города — Санта-Мария дель Фьоре — возводится при его поддержке, и всем известно об отношении к нему Святого престола. Конечно, он прикидывается великим меценатом и делает вид, будто держится в стороне от распрей и дрязг, однако на самом деле изворотлив и безжалостен, как отец, а может, и поболе. Правда заключается в том, что он — ростовщик и готов подкупить любого и, ежели мы его не остановим, не только нас подомнет, а и всю Республику к рукам приберет.
Палла раздраженно фыркнул:
— Да уж, а ведь учитывая, что заказчиком этого грандиозного сооружения выступила Опера-дель-Дуомо, купол Санта-Мария дель Фьоре — это не только дело Медичи и этого выскочки Филиппо Брунеллески, который, насколько я осведомлен, разошелся не на шутку...
— Это уж слишком! — оборвал его на этот раз Ринальдо.
— Да, слишком, — с готовностью согласился Палла, — и что еще хуже: оттеснил Лоренцо Гиберти, а ведь его, как и Филиппо, назначили следить за строительством!
— Да, да, знаю — тебе это словно кость в горле, однако придется смириться, разглагольствования о культуре наших проблем не разрешат! — снова вскипел Ринальдо, с трудом выносивший постоянные отклонения собеседника от темы, да еще и касаемые материи, совершенно ему чуждой и далекой, — искусства.
— В любом случае, — продолжил Строцци, — не вижу, какую выгоду мы извлечем, разорив наш город лишь для того, чтобы прикончить Козимо. Проще нанять пару убийц. Разве не разумней отдать на растерзание Фортебраччо не Флоренцию, а другой город? И возможно, даже заручиться поддержкой Совета Десяти?
В воздухе еще звучали заманчивые, полные намеков слова, когда трактирщица вынесла деревянный поднос; на огромном блюде дымилась разрезанная пополам нога ягненка. От двух небольших мисок шел аромат томленой чечевицы.
— Восхитительно, — невольно вырвалось у Ринальдо, когда кушанья оказались на столе. — Что ты говорил?
— Говорил, что, полагаю, нам более повезет, ежели мы сумеем убедить Фортебраччо направить свои кровавые интересы в сторону Лукки.
— И какая нам от того выгода?
— А такая, что под предлогом расширения территорий мы узаконим новую войну, однако при этом нам не придется пособничать нападению на наш город. Ибо сие представляется мне чистым безумием. Скажу больше. В первой части твой план безупречен: набить карманы Фортебраччо, дабы пробудить его воинственный дух. Только вот натравил бы я его на Лукку. Ты ведь сам говорил, что ему до смерти наскучила однообразная жизнь в Фучеккьо, что он опасен и неуправляем, — разве сие не является прекрасным оправданием того, что, желая утолить кровавые аппетиты Фортебраччо, мы направим его против города Паоло Гвиниджи. Я вхожу в Совет Десяти, у нас обоих есть верные союзники — потому, полагаю, мы без труда убедим верховную магистратуру высказаться в поддержку военной кампании, дабы раз и навсегда утвердить в Лукке наше господство. В точности как случилось с Вольтеррой. Фортебраччо нападет на город и возьмет его в осаду. И в очередной раз именно мы, посланники Флоренции, принесем мир и спокойствие в побежденную и разоренную Лукку, обеспечив себе тем самым поддержку тощих пополанов и простых жителей Флоренции, да к тому же укрепим наши позиции в городе против Медичи, ведь мы — спасем Республику.
Альбицци размышлял. Идея казалась не такой и плохой, однако Палла слишком уж витиевато излагал мысли.
Не произнеся ни слова, Ринальдо взял ногу ягненка, ухватил зубами и оторвал кусок сочного мяса от белой косточки.
Они только что одержали верх над Вольтеррой, однако останавливаться нельзя, в этом он был согласен с Паллой, а мысль еще более усилить свою власть и политическое влияние посредством военного превосходства и расширения флорентийского господства казалась ему очень неглупым ходом, дабы свести почти на нет роль Козимо де Медичи. Да и потом, на войне всякое может случиться: кинжал в спину, фатальный взмах шпаги... Смерть таилась повсюду, и Ринальдо намеревался сам решать, когда, как и с кем это произойдет. Роль наблюдателя его не устраивала.
— Ну что ж, решено, война так война, — произнес он, подняв кубок. Палла Строцци последовал его примеру, поддержав тост.
— Заставим замолчать этого проклятого отпрыска дома Медичи. — Ринальдо осушил кубок. Вино, оставшееся на губах, в желтом свете свечей казалось запекшейся кровью. Зловеще хмыкнул. — Дни Козимо сочтены, — добавил, понизив голос.
Примечания:
* Фарсетто — предмет мужского костюма, представляющий собой короткую, плотно сидящую куртку на подкладке.
** Кальцабрака (calzabraca) — предмет мужского костюма, представляющий собой обтягивающее трико.
*** Совет Десяти — верховная магистратура, в состав которой входили десять человек. Была создана для разрешения чрезвычайных ситуаций и ведения войн.
**** Поневоле (лат.).
