Орхан Памук получил премию «Ясная поляна»

2 ноября 2016 года состоялась церемония награждения лауреатов литературной премии «Ясная Поляна», учрежденной музеем-усадьбой Л.Н. Толстого.   Победителем  в номинации «Иностранная литература», призванной выбрать самую значимую зарубежную книгу XXI века и отметить её перевод на русский язык, стал Орхан Памук за книгу «Мои странные мысли».

К сожалению, на церемонию награждения Памук приехать не смог, но дал интервью литературному обозревателю «РБК Стиль» Наталье Ломыкиной и рассказал о свободе слова в литературе, ярлыке «национального писателя», трех своих телохранителях и новом романе «Рыжеволосая Женщина».

— Премию «Ясная Поляна» в определенном смысле можно назвать премией имени Льва Толстого. Близки ли вам его идеалы?

— Да, они всегда были мне близки. Когда я писал свой первый роман в 1974 году, в комнате, где я работал, висела репродукция портрета Толстого кисти Репина. Я восхищаюсь Толстым. Анну Каренину мы разбираем со студентами на лекциях по литературе в Колумбийском университете. Но меня очень волнует и Достоевский. Его глубина, накал страстей...

Толстой для меня идеален в двух вещах. Он пишет так, что читатель постоянно ловит себя на мысли: «Подумать только! Ведь в жизни все именно так и бывает». При этом, читая Толстого, наслаждаешься не только точными и красивыми предложениями, но и его глубоким пониманием психологии людей, знанием человеческой природы. Темп повествования, то, как он развивает события, — все кажется очень естественным.

С Достоевским этого не бывает. Он дает что-то другое, показывает неведомую глубину человеческой натуры, позволяет заглянуть в человеческую душу. В итоге каждый романист выстраивает свою иерархию ценностей, самых важных вещей в жизни: семья, дружба, доверие, профессия, война, образование, зарабатывание денег, любовь, ревность и так далее. Толстой переплетает все эти стороны жизни так, что вы все время чувствуете удивительную реальность происходящего. Превосходный автор. Я очень горжусь тем, что получил эту премию.

— За то время, что вы пишете о Стамбуле, сам город, его жители и атмосфера в нем успели измениться несколько раз. Насколько память о прошлом определяет ваше сегодняшнее восприятие города?

— Хороший вопрос. Я много писал о Стамбуле, особенно между 1950-ми и 1980-ми, передавая то чувство, которое мы все испытывали в те времена — меланхолию или турецкую меланхолию, hüzün. Молодое поколение турецких читателей критиковало меня, говоря, что их время — с 1990-х по сегодняшний день — счастливее и богаче, и жизнь их вовсе не провинциальна. Я соглашусь. Но политика последних двух лет снова отбросила нас назад.

У городов нет какого-то вечного ощущения, которое никуда не уходит. Стамбул для меня был меланхоличен между 1940-ми и 1990-ми. Затем вместе с экономическим ростом последних двух десятилетий эти чувства, возможно, изменились. Но на глухих улицах, окрестностях, куда не заглядывают туристы, бедный Стамбул остается все тем же.

Стамбул, Турция
© АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВ | TASS | ООО «ИНТЕРПРЕСС»

— Вы в свое время с горькой и злой иронией относились к определению «турецкий писатель». Вас закономерно раздражал ярлык «этот турецкий, мусульманский писатель», с которым западные критики реагировали на ваши романы. Изменилось ли отношение критиков и ваше восприятие?

— Меня очень раздражал этот факт, особенно в начале моей карьеры. Меня злило, когда я писал в романах о любви в общем, а американские и европейские критики каждый раз говорили, что Памук пишет о турецкой любви или исламской любви. Меня раздражали эти географические привязки и ярлык национального писателя. Я хотел обращаться ко всему человечеству. Теперь, когда мои книги переведены на 62 языка, и у меня миллионы читателей, я уже не так часто слышу подобные разговоры. Возможно, слава иногда помогает. У меня миллионы поклонников в странах Латинской Америки, в Китае, в Корее, поэтому критики больше так не говорят.

— Как повлияла на вашу профессиональную жизнь Нобелевская премия по литературе?

— Новость о присуждении Нобелевской премии я узнал от моего агента, и она часто напоминает мне, что моим первым ответом было: «Это не изменит мою жизнь. Я буду работать еще больше».

К сожалению, это все же изменило мою жизнь. Как? Это добавило мне новых читателей и сделало меня более ответственным, я должен быть дипломатичнее, представляя Турцию. Но серьезность дипломатического представительства, постоянная политическая ответственность не были полезны для авторов во все времена. Да, этика важна, и мы чувствуем эту ответственность. Но, с другой стороны, все это убивает во мне жизнерадостного, игривого ребенка. А ведь вся художественная литература, все искусство основано на воображении свободного человека, который играет с тем, что его окружает, не задумываясь об этических последствиях. Премия могла убить это во мне, но я вовремя воспротивился и чувствую, что ребенок внутри жив и весел.

Да, Нобелевская премия отняла у меня много времени, но я не жалуюсь. Вообще-то я очень рад, что ее получил, и рекомендую каждому получить свою Нобелевскую премию.

Орхан Памук
© DAVID LEVENSON/GETTY IMAGES

— Как вы отреагировали на присуждение Нобелевской премии Бобу Дилану?

— Сейчас уже нормально. Сначала я рассердился. Но позже подумал, что, возможно, жюри имеет право на оригинальность.

— В журналистике определяющую роль играет свобода слова. Существует ли это понятие в литературе?

— Хороший вопрос. У меня никогда не возникало подобных проблем с моими романами. Хотя у меня было много политических конфликтов в Турции: одно время я ходил с тремя телохранителями, да и сейчас есть один. Но все эти политические угрозы и напряженность исходили не из моих романов, они возникали из-за интервью. О свободе слова судят не по романам, проблемы в большинстве случаев возникают из-за публичных высказываний в СМИ. В сложной ситуации находятся не писатели, а журналисты. У меня есть друзья-писатели, которые сидят в тюрьме в Турции, и они попали туда не за свои романы, а за свои журналистские высказывания в прессе.

— Насколько вы свободны как писатель? И насколько важен голос писателей сейчас?

— Я не знаю. Мне все равно, важны мы или нет. Когда я начал писать, вся моя семья и друзья говорили мне «Здесь это совершенно не важно, никто не уважает писателей. Зачем ты пишешь?» Но я хотел писать. Турецкая литературная сцена так сильно изменилась, теперь все читают книги, поэтому я не жалуюсь. И я пишу не потому, что голос писателя важен. Мне просто это нравится. Когда голос писателя перестанут слышать, я все равно продолжу писать. Это именно то, чем мне всегда хотелось заниматься.

— Есть ли книга, которая вызывает у вас легкое чувство сожаления о том, что не вы ее написали.

— Да. Это, собственно, «Анна Каренина».

— Ваши тексты очень музыкальны, по крайней мере, в переводах это так. Вы намеренно создаете мелодию текста? Насколько это важно для вас? Как вы работаете с переводчиками своих книг?

— Для меня очень важна мелодия текста в прозе. Не только поэзия должна быть музыкальной. Проза тоже должна звучать. Иногда я пишу один абзац, за ним другой, далее развитие событий требует драматического поворота. Но я чувствую, что музыка текста требует еще одного абзаца не только ради развития сюжета, но и для продолжения мелодии всего произведения. Я думаю, что каждый хороший автор обладает этим чувством.

Я доверяю своей российской переводчице Полине: она делает то, что считает нужным. Я говорю только на английском, и в случае с переводом каждой своей книги всегда сотрудничаю с английским переводчиком. Он делает первый вариант перевода и я читаю его, проверяю. Иногда текст требует чуть больше поэтичности, музыкальности, иногда я настаиваю на большем уважении к длине турецких предложений.

— В своем последнем романе «Рыжеволосая Женщина» вы обращаетесь к двум мифам западной и восточной культуры. Вы на нескольких уровнях вплетаете в собственное повествование два канонических текста — трагедию Софокла «Царь Эдип», где сын убивает отца, и эпическую поэму Фирдоуси «Шахнаме», где отец убивает сына. Почему возникла эта тема?

— На поверхности это история копателя колодцев и его ученика, которые пытаются старым средневековым способом найти воду в бесплодной земле. Задача это непростая, тем более что мастер не готов отступать от традиций ни в чем: ни в том, как надо работать, ни в отношениях мастера и подмастерья. Но для меня вся эта история переросла в гораздо более глубокое художественное исследование природы цивилизаций. Я обращаюсь к двум мифам западной и восточной культуры. И действительно выстраиваю роман вокруг двух ключевых текстов об отношениях отца и сына. Мне важно было поговорить о власти отца, мастера, наставника, о власти авторитета вообще и о развитии цивилизации, о соотношении традиции и новации, о том, как важны мифы и складывавшиеся веками представления о порядке вещей, которые прочно засели в наших головах.

— Когда вы говорите о писателях, то подчеркиваете, что творчество и человечность не имеют национальности. А ваш читатель? Вот тот самый, которого вы так или иначе имеете в виду, когда пишете новую книгу. Имеет ли он отличительные черты?

— Чаще всего я представляю своего читателя похожим на меня 25-летнего. Тогда я читал каждую книгу и книги были для меня всем. Я познал мир и воспитал себя с помощью книг. Каждый раз, когда я пытаюсь представить лицо своего читателя, я вижу этого человека. Я пишу для него. Только теперь этот молодой человек может быть жителем Южной Кореи, аргентинцем, австрийцем, русским, американцем или турком.

— Что делает вас по-настоящему счастливым?

— Это очень сложный вопрос. Я не думаю, что в мире существует непрерывное счастье. Чувствовать себя счастливым, не испытывать сожаления, очень важно в моем возрасте. Счастливее всего я бываю, когда не думаю о счастье, а просто наслаждаюсь тем, что меня окружает.

 

Наталья Ломыкина. РБК Стиль 





Сага о Видящих. Книги 1 и 2. Королевский убийца Жауме Кабре. Тень евнуха Голодный дом Джонатан Стрендж и мистер Норрелл